(…) – Я теперь нашел, как тебя назвать, – кричал тот же Михалевич в третьем часу ночи, – ты не скептик, не разочарованный, не вольтерьянец, ты – байбак, и ты злотный байбак, байбак с сознанием, не наивный байбак. Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать; они и не думают ничего, а ты мыслящий человек – и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать – ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому что все, что люди ни делают, – все вздор и ни к чему не ведущая чепуха.
– Да с чего ты взял, что я лежу? – твердил Лаврецкий, – почему ты предполагаешь во мне такие мысли?
– А сверх того, вы все, вся ваша братия, – продолжал неугомонный Михалевич, – начитанные байбаки. Вы знаете, на какую ножку немец хромает, знаете, что плохо у англичан и у французов, – и вам ваше жалкое знание в подспорье идет, лень вашу постыдную, бездействие ваше гнусное оправдывает. Иной даже гордится тем, что я, мол, вот умница – лежу, а те, дураки, хлопочут. Да! А то есть у нас такие господа – впрочем, я это говорю не на твой счет, – которые всю жизнь свою проводят в каком-то млении скуки, привыкают к ней, сидят в ней, как… как гриб в сметане, – подхватил Михалевич и сам засмеялся своему сравнению. – О, это мление скуки – гибель русских людей! Весь век собирается работать, противный байбак…
(…) – И когда же, где же вздумали люди байбачиться? – кричал он в четыре утра, но уже несколько осипшим голосом, – у нас теперь! в России! когда на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед богом, перед народом, перед самим собою! Мы спим, а время уходит; мы спим…
– Позволь мне тебе заметить, – промолвил Лаврецкий, – что мы вовсе не спим теперь, а скорее другим не даем спать. Мы, как петухи, дерем горло. Послушай-ка, это, никак, уже третьи кричат.
Эта выходка рассмешила и успокоила Михалевича. «До завтра», – проговорил он с улыбкой и всунул трубку в кисет. «До завтра», – повторил Лаврецкий. Но друзья еще более часу беседовали. Впрочем, голоса их не возвышались более, и речи их были тихие, грустные, добрые речи.

Этот разговор Лаврецкого и Михалевича я не воспринимаю как ссору. Это скорее попытка одного друга встряхнуть другого, вывести из какого-то сна. Михалевич говорит резко, но в его словах нет злобы или желания унизить. Это не обида, а правда, которую он видит, и он хочет донести её до друга. Мне понравилось, что Лаврецкий не обижается, не переходит в нападение, а даже находит момент пошутить, разрядить обстановку. Это и есть настоящая дружба — когда можно говорить прямо, не опасаясь, что тебя поймут неправильно или отвернутся.

В моей жизни, да и в жизни многих вокруг, такого общения не хватает. И это не только потому, что «другие не такие», но и потому, что я сама не всегда готова принять от кого-то прямые слова без обиды. Сейчас даже маленькое замечание часто воспринимается как критика или попытка контролировать. Но именно этого иногда и не хватает — честного разговора, без обиды. Конечно, такая атмосфера не появляется сама по себе. Она рождается в среде, где есть доверие и понимание, что друг вмешивается в твою жизнь не ради контроля, а из хороших побуждений. И тут для меня есть контраст с образом Марьи Дмитриевны. Её вмешательства — как, например, попытка помирить Лаврецкого с Варварой — не кажутся искренней помощью. Скорее, это похоже на выполнение какой-то «своей обязанности» или желание навести порядок по собственным правилам. Это уже не дружеский разговор, а вмешательство со стороны, которое может больше навредить, чем помочь.

Поэтому слова Михалевича я слышу как тёплый, пусть и громкий, разговор между близкими людьми. А действия Марьи Дмитриевны — как пример того, как чужое «заботливое» вмешательство способно разрушить, а не поддержать.

И очень символично, что после громких слов и почти прощания, друзья всё-таки продолжают разговаривать тихо, грустно и по-доброму. Как будто сначала ты кричишь, пытаешься что-то доказать, а потом просто принимаешь человека таким, какой он есть, и остаёшься рядом…